Гости сайта. Любимый профессор. Г. Куликов

Представляем вниманию читателей материал Юрия (Георгия) Валентиновича Куликова. Выпускник Литинститута. Вместе  с Всеволодом Михайловичем работал в советско-болгарской «Дружбе». А потом Ю.В. Куликов возглавил журнал «Встреча» (культурно-просветительная работа). Основное содержание издания – историко-краеведческое, православное.

___

Просматривая свои дневники, наткнулся на записи о профессоре Литературного института М.П. Ерёмине (1914 – 2000). Это был единственный (во всяком случае, на моём курсе) преподаватель, лекции которого, несмотря на столичные соблазны, заочники никогда не пропускали. В чём же состояла их притягательность? Прежде всего, в самом лекторе. Думается, записи «по живому следу» хоть чуть-чуть приоткроют тайну «магнетизма» этого незаурядного человека.

17.06.1982
В прошлом году  жене удалось (страшно повезло!) подписаться на Пушкина. В анонсе я прочёл, что в  последнем томе будут приложены речи и статьи о Пушкине – Гоголя, Достоевского, Тургенева, Блока, Горького, Твардовского и некоего Ерёмина. Впрочем, почему «некоего»? Собрание сочинений будет выходить под его наблюдением, да и составлено оно им же. Я тогда подумал: надо же,  какой-то Ерёмин оказался в одном ряду с великими, сказавшими своё слово о величии Пушкина.

Сегодня М.П. Ерёмин перестал быть «каким-то»: я увидел его воочию. Им оказался профессор Литературного института, читающий у нас, заочников, курс «Лирика Пушкина». Внешне – старик с лицом спившегося актёра: морщинистое, подвижное и вполне краснорожее. На затылке у него лохматилась седая грива, а спереди – залысина заползала выше темени. Знакомился он с нами, вышагивая по аудитории. А смотрел на нас недоверчиво. Казалось, что он хочет во что бы то ни стало защитить поэта от нас, непросвещённых варваров.  Хотя изредка и признавался нам в своей любви к Пушкину, как бы пытаясь нас ею заразить. Стихи он читал с неслыханным напряжением. Сердце, наверное, у каждого сжималось: напряжение невольно передавалось всем «зрителям».

– Кто хочет, как говаривал Хлестаков, существовать литературой, – давил на нас Ерёмин, – помните, он говорил: «я в некотором роде ей существую» – тому Пушкин не помощник, а первейший враг. Там у меня в пОртфеле, – он махнул рукой на жалкую папчонку, лежащую на столе лектора, – сборничек одного поэта, хорошего поэта, кстати, тоже закончившего заочный факультет.

Кто-то хихикнул, услыхав слово «пОртфель» с ударением на первом слоге.

– Я специально так говорю, – мгновенно отреагировал Ерёмин, – я знаю, как надо правильно произносить. Только знаете, надоело правильно говорить! Хорошие начала у стихотворений, – продолжил он  о «хорошем поэте», – но дальше автор сбивается на риторику. Я понимаю: редакторы любят риторику. «Его зарыли в шар земной… » – какая бездушная риторика! Человек – умер. Это – глубочайший, таинственный переход. А он  про «шар земной»!

Еремин чуть ли не в трагических тонах вёл  лекцию. Впрочем, она  менее всего  напоминала лекцию в привычном смысле. Шагая взад-вперёд по проходу между столами, он один раз остановился около моего стола и  бесцеремонно на меня уставился. Подняв глаза, я столкнулся со свинцовым, словно бы увязшем в самом себе взором.

– Пушкина надо читать маленькими порциями, – вбивал в нас пушкинист, – одно стихотворение в день, не больше! А по поводу моей статьи в  ряду «О Пушкине», в огоньковском издании (я едва не подскочил от удивления: прочёл мои мысли!): да, приобщился и я! Помните, как однажды сказал Марк Твен: «Умер Гомер, умер Шекспир, что-то и я себя плохо чувствую».

Поэт издал 20 сборников! Вы представляете? – 20 книг! Я видел, как он читал со сцены. Читал,  вернее, вычитывал из раскрытой книги. Он даже не помнит, что написал… В голове всё перемешалось… Столько много! А сколько в этих книгах воды! Но ему ведь надо кормиться стихами. Есть такое выражение. Некоторые редакторы говорят: «написано профессионально». Какой страшный вывод!  Что значит профессионально? Освоить стихотворную форму может любой мало-мальски грамотный человек. Да и неграмотный – тоже! Но написать подлинное стихотворение!.. Или же говорят: «у него каждая строка выстрадана». В двадцати сборниках!? Если первая строка выстрадана, вторая – выстрадана, то после третьей его должен схватить инфаркт! Если каждый стих он пишет, страдая,  то хватит ли у него здоровья накатать 20 книг?!

Неожиданно Ерёмин спросил, обращаясь к аудитории:

– Кто помнит стихотворение Пушкина «Воспоминание»?

– «Воспоминание о Царском селе»? – резво откликнулась одна девица.

Профессор поморщился.

– Да какое Царское село?! – в сердцах махнул он рукой.

Я лихорадочно вспоминал первый стих и, вспомнив, выкрикнул не вполне уверенно: «Когда для смертного умолкнет шумный день…»

– Ну, спасибо! – театрально воскликнул и слегка поклонился Ерёмин, – Вот уважили! Хоть кто-то помнит.

В сгустившейся тишине Михаил Павлович едва слышно начал читать «Воспоминание». Голос его, поначалу слабый и глуховатый, с каждым стихом уверенно набирал силу, твёрдость и высоту, а в конце – вдруг резко ниспал, чуть ли не до шёпота: «Но строк печальных не смываю». На несколько долгих мгновений аудиторию объяла глубокая тишина. Вот уж уязвил, так уязвил!
– Толстой перемалывал, перестраивал себя, – Ерёмин черкнул рукою вдоль груди, от живота к горлу, – и вот тут-то он обратил внимание на это пушкинское стихотворение. То же и у Чехова в «Дуэли». Толстой  всё же решил «поправить» поэта. У Пушкина: «Но строк печальных не смываю». Толстой сказал, что лучше было бы не «печальных», а «постыдных». Кто здесь выше? Пушкин несоизмеримо выше! Он отрицает всю жизнь. Над всей жизнью проливает слёзы. А Толстой стал разграничивать: это, мол, хорошо, а вот это – постыдно.

13.08.1982
В Историчке – М. Ерёмин: «Пушкин  публицист» – одна из самых сильных книг, написанных о Пушкине. За каждой строкой (таков стиль!) ощущается боль автора. (Вспомнилось, с каким надрывом он читал вступительную лекцию). Как грустна 8-я глава введения «Дело поэта»! Она об особом (невыносимо трудном!) положении писателя и вообще человека мыслящего в России. Это надо ясно видеть, чтобы понять трагедию Пушкина. От неё – в сегодняшнее время (сравниваю!), и снова – к Пушкину: такое вот кольцо-кручина.

16.08.1982
Размышлял о «космосе» Пушкина. Ерёмин подсказал, какие  нервы связуют отдельные узлы, но я и сам увидел, как темы зачинаются, падают семенем и произрастают – и продолжают  затем обогащаться (в разных произведениях) всю творческую жизнь! Новизна – всегда из взорванного  (но не убитого!) старого. А старое хоть явно и отбрасывается, неявно служит сокрытым ядром поправшему его новому.

26.09.1982
Вчера Ерёмин читал вводную лекцию по теме «Русская литература XIX века». Глубокая и бередящая душу! Порою лектор затихал, закрывал лицо ладонью – вспоминал ли, думал ли? – аудитория замирала и внутренне взвинчивалась.  Казалось, что-то  трагическое гнетёт ему душу.  И этот гнёт невольно передавался и нам, слушателям.

Заговорил о моде на миф: дескать, что ждать от моды глубины, мода – преходяща.

Далее, образно – о первой ступени развития литературы: «Есть, конечно, ещё литературы, которые только выдираются из фольклорных пелёнок».

– Когда видишь толпу у магазина, – повёл издалека Ерёмин, – у винного отдела, и в толпе замечаешь пьяненьких… «Пьяненький» – кто, скажите, много размышлял над этим словом? Кто из писателей? Правильно: Фёдор Михайлович Достоевский.

Странная, казалось бы, мысль. Однако – какой рывок от современной действительности!

Начал было рассказывать о Мельникове-Печерском, но тут же осёкся:

– Нет, сначала – о «Слове»: можем ли мы представить русскую литературу без «Слова»? Да… А ведь его могли и не обнаружить! Что бы изменилось? Можно представить? Пожалуй, можно… В старообрядческой иконной лавке Мельников обнаружил и держал в руках рукопись, писанную самим Аввакумом Петровичем. Полистал, посмотрел – и счёл не заслуживающей серьёзного внимания: отдал начальству! Но как представить нашу литературу без протопопа Аввакума?! Да…

Михаил Павлович надолго умолк, стал теребить пальцами подбородок.  Он не досказал мысль, но в то же время казалось, что выявил её вполне. Призадумался… И в самом деле, есть над чем задуматься: как, из чего складывается литература.

– Тургенев – крупный телом, с прекрасной сединой. – продолжал лектор, – В кругу своих французских друзей-писателей он превосходил всех, даже Флобера, тоже крупного мужчину. Остальные – Доде, Мопассан, Золя были его помельче. Да… Крупный мужчина, а имел ба-а-а-бий  голос! Французские друзья буквально все признавали, и даже говорили об этом вслух, что Тургенев не только великий русский писатель, но и величайший в Европе того времени. Тургенев защищался: «Что вы! Это я? Вот Пушкин – это да, писатель, а я только ученик его». Но кто тогда в Европе знал Пушкина? Что-то, конечно, прочли… Например, «Пиковую даму». Да только было совершенно непонятно, чем же он велик.  Пушкина, правда, высоко ценил Мериме, но Мериме был до них. Они обращались к Тургеневу: переведите нам что-нибудь из Пушкина. «Что вы, – возражал он, – разве возможно его перевесть?» – «Ну, тогда хоть прочтите что-нибудь» – и Тургенев читал им «Пророка»  А Достоевский? – везде и всюду всё Пушкин да Пушкин. Эта мелодия проходит сквозь все его произведения, сквозь всё творчество! (…)

Вспомним «Цыганы». Пушкин написал их в 1824 году. В поэме встречается: «неволя душных городов».  Помилуйте! Откуда душные города? Какая духота? Печи топили берёзовыми дровами. Над Петербургом ни одной фабричной трубы! Да… Вот, поди, разберись…  (…)

Я против того, чтобы расставлять оценки европейским литературам XIX века – четвёрка, тройка… Но о русской можно сказать – и в этом я убеждён! – что она самая чуткая на беду, на боль, которая есть и которая предстоит… (…)

– Был у меня один знакомец, – делится с нами Ерёмин, – литературовед Степанов. Он работал над творчеством Хлебникова. Был влюблён в него. Написал 25 авторских листов. Но опубликовать не успел – умер. Рукопись долго лежала в редакции. Её наконец прочти и поручили мне подготовить её к печати. Да… Им нужно было, чтобы я сократил её до 10-ти листов. Я согласился. Стал её разбирать. Жена тоже прочла – жена-то у меня филологиня! – и вынесла своё заключение: «Да ведь он, Степанов, а Хлебников тем более – того!»

Михаил Павлович повертел пальцем около виска.

– А Блок? – спросил я осторожно.

– Да и Блок  – тоже…

– А Есенин?

– Тоже. Да… Вот так…

Никто почему-то не стал оспаривать «революционные» утверждения профессора. Всё дружно промолчали! А он вдруг перескочил на другую тему:

– Я вам не рассказывал о «Единой матери русской литературы»? – никто на вопрос не откликнулся, а Ерёмин продолжал. – Весной я прочёл  одну лекцию… А дело вот в чём. Давайте-ка припомним, когда рождались писатели. Пушкин, Боратынский, затем – Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Толстой…  Все – в первой трети века. А дальше? Дальше – хоть шаром покати! Выходит,  рождались-то пачками!  В общем-то, 40 лет –  и никого! Ах, да: ну, Писарев, ну, Добролюбов… Только в 60-м году родился Чехов. И снова писатели прут кустом. Что за мистика? Я, конечно, далёк от неё… В большой литературе есть прорывы в тайны жизни… И такие прорывы не идут сплошняком.  Но только по этим вершинам мы и определяем достоинство литературы.

Хочу вас остеречь от рационалистической самоуверенности. Возьмём, к примеру, «Медного всадника». Я ещё буду говорить о нём подробнее. Да… Сколько захочу, столько и буду говорить! Чем больше о нём пишут, тем больше эта поэма кажется таинственной. Вы – люди по своей доброй воле подневольные. Хочу, чтобы ваша неволя была использована не прагматически. К этому вас призываю! Помните, у Достоевского: «Открыть человека в человеке». Можно, конечно, открывать… Но надо помнить  о времени, в котором живёшь. Человек есть средоточие. В нём есть крупица вечного. Время должно быть налицо, но и «крупица вечного» – тоже! Надо  увидеть не только то, что навязано временем. Начиная с Пушкина и Гоголя, при чтении их нам не нужно перенастраиваться, как это приходится делать, скажем, при чтении Аввакума. От них началось! Почти два века. Да…

Знаете, мне приходилось работать в редакциях, и вот, что я недавно обнаружил: в редакциях тоже перестали работать! Если раньше к книге прилагался список опечаток, то теперь… Этот список должен быть – во!  Ерёмин развёл  руки в стороны, опустил и продолжил:

– Некоторые считают, что-де прочитаю учебник… Но нельзя изучить литературу, не прочитав самих текстов. Даже нет, не текстов – ими занимаются текстологи – а творений! Именно творений! Я не понимаю, когда говорят: написано профессионально. Хуже не придумаешь! Что значит профессионально? Творчество – оно не поддаётся определению. Творчество… Когда Пушкин за один день сочинил 250 стихов «Медного всадника»… Затем переписывал набело и, конечно, при этом правил… Вот – творчество!

Михаил Павлович тихо начал читать:
Пустынный остров. Не взросло
Там ни былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхий. Над водою
Остался он, как чёрный куст
Его прошедшею весною
Свезли на барке. Был он пуст
И весь разрушен. У порога
Нашли безумца моего,
И тут же хладный труп его
Похоронили ради Бога.

Удивительно гнетущее (в артистическом, конечно, смысле!) чтение, с каким-то внутренним, слышимом на пределе слуха скулением или подвывом. Такого я ещё не слыхивал! Да что я слыхал вообще?! Впрочем,  продолжу. Трудно стронуть с места и тащить скрипучую телегу памяти.  Не помню дословно, но за смысл ручаюсь. Он стал говорить о подвиге Евгения примерно такими словами:

 – Это – умение преодолеть напор любезной действительности. Это и есть горнее, вышнее! Мелкий чиновник… «Это мне на службу? Когда погибла Параша?! Но – нет!» (…)

Под конец Ерёмин перешёл к Жуковскому:

– Высокая одухотворённость русской литературы – вот в чём заслуга Василия Андреевича Жуковского. Нет, он не был в жизни бледнолицым романтиком. Румянец во всю щеку. Любил он и солёное словцо, и шутку. Любил выпить и закусить. Эта сторона его характера – в протоколах «Арзамаса».

Не припомню, в связи с чем Михаил Павлович в середине лекции вдруг заговорил о Борисе Можаеве. Помнится, он долго пытал аудиторию:

– Кто написал «Живого»? Ну, кто?

Никто не отзывался, и когда уже профессор готов был потерять терпение, кто-то буркнул:

– Борис Можаев.

– Спасибо, порадовали!

28.09.1982
Вчера один студент (фамилию опущу!) после лекции Ерёмина на мой вопрос: «Записывал?» – чуть ли не со злобой ответил:

– А чего записывать? Представление, да и только. Нет мыслей!

Это у Ерёмина нет мыслей? Да у него что ни фраза и жест, её подкрепляющий, то «животворная» мысль! Я не стал «оспоривать глупца».  Помнится, пожалел тогда, что у меня нет портативного магнитофона, чтобы не утратить ни слова, сказанного Михаилом Павловичем.

 29.09.1982
Прошло три дня после последней лекции М.П. Ерёмина. Насколько смогу, попытаюсь восстановить её в памяти – хотя бы отдельные суждения профессора.

– Я убеждён, – напористо говорил Ерёмин, – что существует вековое заблуждение в оценке «Евгения Онегина».  Парадокс? С лёгкой руки Писарева удивляются: «Пушкин – друг этого балбеса Евгения?»  Да… Все мы деятели. Мы все что-нибудь ворочаем с боку на бок, а вот Евгений ещё и бездельник.  «Какая у гениального, как вы уверяете, Пушкина может быть дружба с этакой мелкотой? Да ваш Пушкин – просто блистательный версификатор!»

А Евгений Онегин – это развитие характера. Кем был герой? Он познал «науку страсти нежной». «Арс аморе» (Овидий Назон) давно переведена, но с купюрами.  У меня есть неремонтированная книга. Овидий не понимал любви. Под ней он разумел лишь телесные наслаждения. Вот и Онегин… Был «академиком в любви», но по сути пребывал в состоянии безлюбовности, а стало быть, и бездуховности. Пушкин – в любви был «глуп и нем». Но тем не менее он был другом Онегина, по крайней мере – приятелем его. Обыватель любит подмять под себя гения… Писали (Лакшин), что Онегин списан с Раевского. И не будь Раевского, не появился бы, де, и Онегин.  Читайте роман! Не пробегайте, как овца по сломе. Никто  не осмелился  так довести героя до кровавой лужи убийства. А Пушкин  не только довёл, но и – главное! – вытащил из неё! От тьмы – к свету! Стоило лишь появиться искорке любви, как человек становился в силах выйти из трясины к свету. (…)

Добролюбов раздул «лишнего человека» и засунул в него, как в гоголевские шаровары,  и Бельтова, и Рудина, а заодно и Онегина – в столь сомнительную компанию! А ведь трагическая фигура – лишний человек! Читаешь иной учебник для средней школы и видишь, что автор сам не двинулся дальше первой главы. От куда и до куда развивается Онегин?  О чём вообще роман? Это первый русский роман – про любовь! Она, любовь, не только называется, но и живёт. Не каждому дано написать про любовь. Это как юмор: он есть или нет. Хохмачеству можно научиться, а юмору – никогда! Кто умеет про любовь, у того получается – и «Тихий Дон», и «Привычное дело»… (…)

Все гении XIX века, скажу напоследок, переоценивали возможности своих читателей.

11.05.1983
27 апреля держал экзамен у Ерёмина. Досталось: о «Станционном смотрителе» и о творческом пути драматурга Островского. Когда я помянул Макара Девушкина, который,  размышляя о Самсоне Вырине, указал на чиновника Горшкова, Михаил Павлович остановил: «Достаточно!» А дальше спросил:

– Чем же всё-таки отличается купец 50-х годов от купца 80-х?

– Ну, в 80-х, бесспорно, купец уже пошёл не тот, что прежде. Появился купец-промышленник. Стал встречаться и меценат…

В это время экзаменатор вписывал оценку в зачётку и, не дав мне договорить, протянул её мне:

– Пожалуйста!

Заглянул в неё уже в коридоре: «Отлично».

27.06.1983
В Некрасовке рылся около 2-х часов – до головной боли! И незачем было настырствовать: ещё в прошлое посещение понял, что ничего, кроме «Яснополянских записок» Маковицкого, меня не заинтересует. Взял первые два тома. Подымаясь к улице Горького, вспомнил и пожалел, что забыл взять том с указателями.  Но вскоре и утешился: сначала в Академкниге («Н.И. Новиков и его современники». М.,1961), а затем (особенно порадовался!) – в книжном на Сретенке  (М. Ерёмин. Пушкин публицист. М., 1976).

© Copyright: Георгий Куликов